На моем столе увядают розы... Их головки поникли, они плачут лепестками на отполированную поверхность стола. Они умирают, как моя душа...
Они были бы прекрасны, если бы не едва уловимый запах тлена, исходящий от них. Цветы и души умирают, разлагаясь...

There are no roses in a dead garden.

Она идет по улице. У нее поступь королевы. В ее тонких пальцах дрожит сигарета. В ее лице дыхание январского мороза. В ее взгляде - приговор мерзости этого мира... В ее глазах - смерть несовершенству. Я хожу на все ее лекции. Не то что бы мне очень нравилось стиховедение... Но загадка этой женщины завораживает...

I HATE I HATE
I HATE I HATE
I HATE I HATE
I HATE I HATE
I HATE I HATE I HATE I HATE
I HATE I HATE I HATE I HATE
I Hate!
I Hate.......

Trust no one.
Все они правы. Я не скажу больше ни слова. Я выжгу коленым железом все, что было написано мной, потому что этот мир больше не услышит моего голоса. Trust no one.

Как можно называть эмо людей, которые не прячут головы в песок?

Они свободны и открыты миру... Ведь столько радости и красоты в людях, которые открыты миру, в которых жив еще их маленький ребенок, которые умеют смеяться, когда счастливы, и плакать, когда больно. Взрослея, мы становимся рабами социума, в котором нет места для песочницы.

Нет, я не эмо... и иногда жалею об этом...

Их называют "черная красота".

Есть что-то удивительное в японских цветах... В простоте и аристократичности японской культуры... Если и умирать, то лежа под ветвями сакуры, чтобы последним увиденным в этой жизни были воздушные цветы, и не веки, а хрупкие лепестки закроют твои глаза в последний раз...

Komm und rette mich
Ich verbrenne innerlich
Komm und rette mich
Ich schaff´s nich´ ohne dich
Komm und rette mich

Зажмурить глаза. Не вижу уродства.
Зашить рот. Не скажу мерзости.
Запереться в темном боксе. Не слышу тошноты.
Save me from Paradise.

Starry, starry night.
Paint your palette blue and grey,
Look out on a summer's day,
With eyes that know the darkness in my soul.
Shadows on the hills,
Sketch the trees and the daffodils,
Catch the breeze and the winter chills,
In colors on the snowy linen land.



Now I understand what you tried to say to me,
How you suffered for your sanity,
How you tried to set them free.
They would not listen, they did not know how.
Perhaps they'll listen now.



Starry, starry night.
Flaming flowers that brightly blaze,
Swirling clouds in violet haze,
Reflect in Vincent's eyes of china blue.
Colors changing hue, morning fields of amber grain,
Weathered faces lined in pain,
Are soothed beneath the artist's loving hand.


Now I understand what you tried to say to me,
How you suffered for your sanity,
How you tried to set them free.
They would not listen, they did not know how.
Perhaps they'll listen now.


For they could not love you,
But still your love was true.
And when no hope was left in sight
On that starry, starry night,
You took your life, as lovers often do.
But I could have told you, Vincent,
This world was never meant for one
As beautiful as you.


Starry, starry night.
Portraits hung in empty halls,
Frameless head on nameless walls,
With eyes that watch the world and can't forget.
Like the strangers that you've met,
The ragged men in the ragged clothes,
The silver thorn of bloody rose,
Lie crushed and broken on the virgin snow.


Now I think I know what you tried to say to me,
How you suffered for your sanity,
How you tried to set them free.
They would not listen, they're not listening still.
Perhaps they never will...

(c) Don McLean, Vincent 1971.